женщина в поисках мозга

У нее был дар к поэзии и прозе. Рифмы строились в изящные ряды, как офицеры поутру на бранном поле, и словно острые блестящие штыки они пронзали хрупкие сердца. Слова, казалось, сами по себе просились в ее руки, и заунывный скрип старинного пера неспешно, словно кудри в волосах, причесывал им буквы.
Но больше, чем стихи, она любила прозу.
Она весь день сидела у окна и терпеливо ожидала новый образ, что воплотиться росчерком пера в очередной шедевр.
И долго, перед воплощеньем она носила образ в чреве, пила молочные коктейли, играла в зале на пиано сонаты Шуберта и Баха, пока внутри ее слова не начинали сокращаться мучительными спазмами. Тогда, в полУночной тиши, она распахивала окна и в свете пляшущих свечей, качающих на стенах тень дубовых отпрысков Барокко, рожала новый свой шедевр. А после, в нервном истощеньи, укладывалась спать.
На утро в комнату входила служанка с глиняным кувшином, сбирала трепетно и нежно разбросанные пО полу листы, читала их, чесала трижды лоб и долго ахала, держась за сердце и целовала барыни подол, затем краснела розами смущенья и удалялась спешно вон – неграмотной была.
Чуть позже, звонкий колокольчик, мгновенно разбудивший дом, оповещал о появленьи в залитых солнцем коридорах полуседого мажордома в сопровожденьи толстой няньки, что вместе шустро погоняли колонну вымытых, причесанных детей с платочками в руках, пропитанных с утра на кухне экстрактом репчатого лука.
Спустя мгновенье, в темной спальне, обильно пахнущей цветами, тмином и горькими слезами расплавленного воска, возле большой кровати с балдахином их строили обыкновенно в два ряда и, затаив дыханье под строгим взглядом няньки, они вникали в опус, что барыня, чуть бледная сегодня, читала им забвенно, громко. По окончанье монолога, незримым знаком мажордома, детишки подносили свои платки к глазам и тут же исходились обильными слезами. После чего их быстро уводили и оставляли барыню одну …
А вечером в гостиной раздавалось колоратурное сопрано под веселый перезвон посуды и тихий задушевный смех. Духовный трепет в унисон мотивам сладостным искусства был нынче приготовлен для гостей, как впрочем, и вчера, по случаю рожденья «песни сердца» - так обыкновенно именовала роженица свои труды.
-Шоб эта песня лебединой ей была! – жуя кусок свинины, пробормотал себе под нос барон из N-ского уезда, что третий месяц протирал штаны на этих вечерах, и столько же примерно не стирал парадный свой костюм.
Хор деток, приведенный на середину залы возвещал гостям начало выступленья.

Невозможно было поверить, что это утро настанет. Что оранжевая полоса восходящего солнца все же займется на небе и побредет по тротуарам, зажигая слепящий свет в темных оконных проемах дремлющих зданий.
Эта ночь должна была стать особенной в их жизни. Ночь перед войной. С ней давно смерились и отдали ей в дань не одну пинту слез. Ее ждали со страхом и трепетом, к ней готовились. Готовили свое сердце и свои речи.
Но ночь прошла совершенно нелепо, в нескладных репликах, мечтавших стать началом ТОГО САМОГО разговора, но ставшие жалкими узелками, связавшими полотна неловкого молчания… за кофейником и настольной лампой, под мерный стук настенных часов, в отчаянной борьбе со сном, который двое суток блуждал где-то, и вдруг вернулся, как обычно, совсем не вовремя.
И чем ближе были часы рассвета, тем противнее становилось обоим. Каждый ждал – когда же… Но часики тикали, небо светлело, потупленные взгляды, как тени разбредались по углам.
Она теребила платье, думая о том – не снять ли ей его. И заняться любовью. Пока есть время. Но его напряженные плечи и отстраненный взгляд говорили о том, что мысли его уже там, на войне. И выглядеть перед ним нелепой глупой женщиной, навязывающей свою любовь так некстати, ей совсем не хотелось. Хотелось быть в его памяти сильной и умной, и, может даже - роковой, хотя, Бог его знает, что это означает.
Она смотрела на него уже без боли. Измучившая себя траурными мыслями, ночными кошмарами и приходящими приступами долгих судорожных рыданий, она вдруг решила, что жить без него не будет. На том и успокоилась. Даже начала улыбаться, взялась за стряпню, вымыла полузапущенный дом. Определенно, страшнее всего - неопределенность. А когда жизнь продает тебе всего две картины исхода – фантазии уходят, как и расточительство – приходит спокойствие.
- Ты думал о смерти?
- Ты считаешь – самое время об этом говорить?
- А у нас есть другое время?
- Я думал о том, что все мы смертны, но то, как мы отдали свою жизнь, а главное – за что – разнит на друг с другом. Ведь я вполне мог умереть год назад от менингита. Нелепая смерть, не правда ли? А теперь у меня есть шанс погибнуть за правое дело, за будущее наших детей.
- Каких детей??? Нет у нас детей!
- Гм, но у нас есть еще пара часов.

Жизнь – это зараза.
Она поражает легкие первым глотком тепла после студеной улицы и запахом кофе по заспанной комнате.
Жизнь приходит с гостями нежданными и утопает в бокалах разлитых.
Жизнь сочиться по радиоволнам и пальцам, случайно столкнувшимся.
Жизнь обувается в туфельки новые и приятно поскрипывает кожей неношеной.
Жизнь рукою ребенка гладит поутру волосы.
Передается она любыми способами.
Но, не всем. У некоторых есть особый иммунитет к жизни, они, если и заразятся ей случайно, то перенесут болезнь легко и безболезненно, как насморк.
Такие люди живут, часто, не открывая глаз, не приходя в сознание, покрываются пролежнями и источают специфический запах. Так маленькие девочки, нашедшие сокровища нежности в подолах своих матерей, хранят этот скарб, годами ожидая – кому бы вручить, непременно высоким и светлооким, и чтоб косая сажень в плечах, и в голове два пуда мыслей. И ждут, пока из их ларцов и сердец плесенью не потянет…
А я бы тысячу лет уместила в один день. Одела бы платье черное, заплела бы волосы, собрала бы близких людей и в детском предчувствии праздника и даже не праздника, а к нему приготовления – дожила бы до вечера.
И любила бы себя за то, живая без меры…
И свое тело за то, что способно чувствовать.
И их – за то, что у них нет ко мне иммунитета.

Открою окна.
Морозное дыханье солнца застенчиво войдет в мой дом, по полу разольется, холодным языком лизнет лодыжки и к чертям развеет полуденный покой моих вещей, потушит сигареты, перелистнет страницы раскрытых книг, подхватит запах бергамота из рук моих, обнявших кружку и разнесет его по ветру, к чужим рукам.
Я чувствую другое время.
Давно его шаги звучали в лестничных проемах, да гулким эхом раздавались в асфальтовых степях полночных улиц, все заставляя просыпаться среди ночи и прижиматься лбом к холодному окну.
Шаги исчезли.
Время медлит, по капле наполняя шлюзы тишиной.
Все стихло. Смолкло в одночасье. Схватилось льдом.
И память, сука, измотавшая все нервы, вдруг присмирела, стала беспристрастной. Перебирает аккуратно обрывки прошлых дней. Уже не жмурясь. Смотрит их как сказки, как старое советское кино и шепчет, улыбаясь, заученный на пленку текст…
Когда внутри меня молчание, я вся – глаза, я вся – железный флюгер, напоминающий дорогу блуждающим ветрам. За сотни верст, в лесах безмолвных, я слышу снега хруст под лапами волков, протяжный вой и сердца стук в подшерстке, ускоренный в преддверье холодов.
Новородившейся зимою я, как они, голодной и свободной, отправлюсь на восток - к остаткам стаи. А в дороге дальней, мне будет время лучше стать, умнее - если повезет. Но обязательно придется стать взрослее…
На целый год.

У меня внутри мыши в лабиринтах. В длинных запутанных лабиринтах. Их суетливый бег по тесным коридорам не дает мне покоя. Не дает остановиться надолго, выспать дюжину снов, лежать беззаботно, зарывшись в гору подушек, медленно вдыхать воздух, жить минута в минуту.
Мне они все надоели. Бегут и скребут. Непрестанно. Ищут щель в зерновые амбары. Наверное, чтобы однажды протянуть свои хрупкие лапки от обжорства и от безделья.
Из-за них мне все мало, все тесно и чего-то всегда не хватает – то рояля на темной аллее в ореоле фонарного света, то антоновских яблок, то неба с лилово-кровавым оттенком и черных на нем силуэтов старинных каменных башен.
Я ставлю на них ловушки.
Их глушит биение сердца и дурманит тягучая нежность. Они безобразно пьянеют от инъекций адреналина и замирают на время. И тогда я вновь становлюсь спокойной и безмятежной…

Мои маленькие гении.
Я оставила бы вас для потомков.
В колбах волшебных хрустальных
Заточила сердца бы навеки.
И нежные взгляды…
И тихие фразы
Меж гудков телефонных
И неловкие ваши объятья,
Те, что просто сорвались
Спешным рывком
От желанья…
И зрелые ваши мысли
И детские ваши тайны
Пусть увидят!
Какими вы были...
Пусть узнают!
Мне очень стыдно
От признаний моих редких
И касаний моих осторожных
Вам бы любимыми быть
Безмерно
Вам бы счастливыми быть
Безбожно

У жизни вкус на контрастах замешанный. Все блекнет, остывает, опосредуется быстро. Теплый плед лежит в шкафу и Rod Stewart в обнимку с Shirley Bassey сладко спят на рабочем столе, пока я не приду однажды вечером, с морозного воздуха, пьяная, соскоблю с себя щеткой остатки запахов, и в одних трусах, нырну в мягкий уютный плед и люди, полнящие солонку земли, великодушно исполнят для меня несколько своих шедевров. Такие минуты повисают в скудном пространстве четырех углов огромным маятником, который раскачивается, преодолевая время и обстоятельства. Тик-так. Прошлое вливается в будущее, смывая настоящее и меня вместе с ним волной прекрасного, необъятного и непокоренного свободомыслия простых смертных людей.
В мерных колебаниях этого маятника лежит бесконечность, вплетающая мою маленькую любовь в бесконечную историю одной Большой Любви, резонирующей сердца поколений в такт незамысловатой мелодии. И тогда становится понятно, как мы все беспомощно похожи и сверхвозможности гениальны в простом умении чувствовать и слышать.
И неизвестно, пришелся бы мне этот вечер межвеременным и межпространственным экспрессом, если бы не вино, ветер промозглый и теплый плед.

Куда вы дели письма от руки!
На белоснежной в клеточку бумаге
Смыкавших круг разлук и расстояний
Чернильными объятьями любви
Куда вы дели письма от руки?

Куда вы дели радость и тоску!
Из аккуратно порванных конвертов
Из ровных строчек в дыме сигаретном
Который раз произнесенный вслух
Куда вы дели радость и тоску?

На что вы тратите те самые слова
Слова любви, признанья и прощенья
Что мерно сыпят крохи утешенья
В почтовый ящик безутешных мам
На что вы тратите те самые слова?

Наверно, пришло другое время…

Сам черт ногу сломит, пытаясь разобраться откуда берется настроение. Субстанция определенно влекомая и поддающаяся на провокации.
Так, хмурый осенний день решил вдруг вылить на себя флакон вопиющей эротики...
Небо низкое, спящее на макушках высоток, пролилось дождем.
Запахи обострились и сплелись воедино.
Люди... растерянные, будто только разбуженные, небрежно завернутые в теплую шерсть и тугую кожу, ускорили ритм, плавно входящий в резонанс. Влажные взгляды заблудились, цепляются за глубокие вырезы и белые рубашки, выглядывающие из -под свитеров. Нужно канонизировать того, кто придумал для мужчин белые рубашки. И высокий каблук для женщин. И французов, научившихся сохранять запахи канонизировать. Всех.
В полубреду наблюдаю свое отражение в стеклах и зеркалах. Хорошо вписываюсь в этот болезненно-чувственный ансамбль города. Белая кожа, ставшая к осени особенно бледной на фоне темных глаз и красных губ. И волосы, промокшие под дождем потемневшею медью, стекающие по ключице витыми ручейками на плащ, перехваченный пояском. Дышу неровно. Глотаю воздух большими дозами или вообще забываю дышать.
Неосмысленно-прозрачное, восхищенно-неловкое настроение…

Вот и все. Уже утро настало. Нет смысла ложиться и два часа сна тебя не спасут. Эти пятнадцать минут, которые остались … прежде, чем небо начнет светлеть… переждем. В тишине. В пустоте.
Пустота – это вдох, после долгого нагнетающего опустошения. Так сладко оно в молчании сигарет на исходе ночи. Так тонка и чувствительна его плоть, улавливающая каждый звук, каждый шорох, каждое движение в желании быть снова наполненным. Поэтому молчи.
Пустота неразборчива, не пристрастна. Она всегда ищет замену. Нельзя ее кормить. Изголодавшаяся, она превратится в свободу.
Свари кофе, сделай по бутерброду. И еще несколько – в дорогу. И быстро-быстро покидай вещи. В сумку. Немного. На первое время. Выедем по первым лучам.
Медленно скользя по пустым улицам, оставим этот город и забудем к нему дорогу. На какое-то время, исчерпывающее страстное желание стать снова никем. Как будто нас и не было на свете, как будто своим рождением мы не брали на себя этот груз ответственности за оправдание чужих надежд. Нет ничего более дорогостоящего, более болезненного и изматывающего, железными путами связывающего по рукам и ногам, чем чужая бескорыстная любовь.
До первых мук совести станем блуждающими светилами на ночном небе, перекати-полем по высохшей земле, ветром в волнах вызревшей ржи, чайками в открытом море…

Тесно.
Тесно у окна
И беспокойно моим бесам
Им за уснувшим черным лесом
Дорога белая видна.
Стрелой в некошеных снегах
Она несется шалым бегом,
Намедни выпытав у неба
Себе в погонщики туман,
Да ветра хлыст.
Полозьев свист
Уже поет свои легенды
Моим чертям.
В глухих полях
Им гладко стелет
Свою постель манящий зов
В пути заблудших голосов,
Укутанных плащом столетий
В тревожный сон.
А мне бы
Мне бы
Порвать седые рукава
Замерзших стекол
И выменять осенний прах
На зимний порох.
Пришпорить резвого коня
И на рассвете
Объять уснувшие леса
И белый ветер.

А давай это сделаем просто. Без длинных пространных преамбул, замысловатых метафор и смысловых лабиринтов.

Иногда возникает потребность в простоте и ясности мыслей, в умытой прозрачности смысла и честности разоблаченной. Такой, что приходит в моменты, когда не дрожит опасенье обнаружится полностью голым в компании праведных снобов, когда постепенно, согревшись, уходит пристрастность к ответам, к словам, застревающим в горле острою костью последствий.

Попробуем влить друг в друга живую воду соЧувствия, и расплескаться радостью, оттого, что мы одинаковые. Будто слепые проекции одной совершенной сущности. Будто небесным промыслом, в лучах умирающих солнца случилось нам как-то встретится, без перьев и волчьей шкуры, услышать в простуженном голосе новорожденный шепот надежды. На то, что мы есть друг у друга, даже на доли секунды, осветившие целую вечность.

Так, о чем это я... о жизни, что настолько пронизана болью, что дышать без нее не может, и сразу становиться пошлой, простоволосой девкой на выданье, что льет из пустого в порожнее мечты о сосватанных принцах. Не нужно искать справедливости и правил искать непреложных - все зыбко и слишком ложно, чтобы верить в простые истины, чтобы верить в закономерности, а с ними - в законы и меры. Действительна только вера сердец, хаотично разбросанных по разным маршрутам вселенной.

 

Какую смерть вы себе придумали, осторожно запуская мысли в то заветное далекое время, именуемое «когда-нибудь». Смерть в холодном бреду, нанизывающем слова раскаяния, благословения или отповеди на последние секунды перед небытием, или смерть-вспышка, мелькнувшая перед глазами всполохом фар… но где-то там, в необозримом будущем, когда все слова будут пересказаны, все дела переделаны, все любимые перецелованы….
И невозможно ни принять, ни поверить, что смерть – это то, что происходит с тобой сейчас. Почти у самого берега, на ладонях беса, раскачавшего это море… Под носом у красногрудых спасателей, зевающих на обзорной вышке. Им тебя не видать. Стройная завеса дождя размывает картинку и гасит твой голос.
Страх, щекочущий желудок, сворачивается внутри змеей, сдавливая внутренности, после первой волны, накрывшей тебя с головой двухметровым полотном соленой воды. Остатки воздуха в легких перемешиваются с жидкостью, хлынувшей через нос…
Мама, сегодня бледная, измученная ночными кошмарами, вытирает руки о полотенце и идет в коридор, где трещит телефон. По проводам бежит яд, который слово за словом сочится в нее, парализуя мышцы. Зараженные отравой, образы всплывают из глубин ее сердца и подкатывают к горлу – белая пеленка с голубыми цветочками, крохотные ручки, разбитые колени, розовые полосы от подушки на его небритых щеках…
Поверхность. Глоток воздуха, разбавленный дождем. Одна инъекция жизни в мышцы и мозг. Секунда до следующей волны. Вдох или крик. Вдох.
Анечка. Девочка. Комок нежности, льнущий к его телу, как сухие губы к проточной воде…. Его девочка, так неожиданно, на цыпочках вошедшая в его душу и зажегшая там свечи.
Ночь. Сидит на кровати в свете ночника и смотрит на стрелки часов. Не чувствует. Еще мала, чтобы чувствовать, но тревожные мысли стройным хороводом лезут в голову… Авария? Измена? Уж лучше первое…
А утром, в медленно тянущейся пробке, возьмет телефон с номером его матери, определившемся на экране, остановит маршрутку и выйдет на воздух. Порция пустоты, вытеснившая надежды и подозрения. Ни хорошо - ни плохо….
Будет жить дальше…

Не пытайся быть больше, чем ты есть…
Тебе это не удастся…
Ты все, что есть…
В тебе ветреные степи Азии играют со связками ковыля… и пронзительная дудка кочевника разрезает низкое пасмурное небо на лоскуты громовых облаков…
В тебе снежные вершины гор покоятся в небесной колыбели и видят во сне хрупкие связки альпинистов, с непостижимой человеческой страстью желающие их покорить.
В тебе шумные лесные чащи, прошитые лентами солнечного света, и взволнованные пшеничные поля, и извивающиеся реки с зеркальной чешуей…
И только умение любить определяет в нас людей
И только желание сжаться до мизерного комочка человеческой плоти определяет нас в людях.

Просто время заблудилось, позволив мне непозволительно долго пребывать в иллюзорном мире, созданном как установочная программа для детей. И жизнь не уследила. Взросление в этой эфемерной реальности, долгое блуждание по ее вечнозеленому вечновесеннему лесу завело меня так далеко, что я научилась видоизменять пространство, добавлять туда новые образы и предметы.
Часто, услышав рядом голос, я ухитрялась поймать за рукав обычного человека, случайно оказавшегося в ненужном месте в ненужное время, и затащить его в свое сюрреалистичное пространство. Сажала невольного гостя, потерявшего дар речи, напротив себя на пенек и молча кормила супом из родниковой воды с листьями кислицы и тушками полевых мышей. Гость таращился на меня, давился, но ел. Боялся.
Однако жизнь, однажды услышав где-то поблизости методичный хруст веток и не увидев источник звука, заглянула в соседний искусственный мир, и каково же было ее удивление при виде моих в нем творений.
Часть спустя, седой машинист, целую вечность соединяющий сказку и реальность, прибыл на мой, заросший кустарниками, полустанок, и чуть было не проглотил папиросу, увидев, что на перроне его ожидает не маленькая девочка с бантами и чемоданом наперевес, а взрослая барышня с сигаретой в зубах и распечатанной бутылкой игрушечного рома.

Не люблю увертюры и долгое проникновение…
Люблю, когда фрагмент будто вырван из планомерно текущей жизни
моей
чужой
придуманной
желаемой
и невидимым монтажером
незаметно
не больно
еле ощутимой склейкой, вставлен в вашу жизнь
в ваше настроение…
И этот фрагмент волшебным плющом ветвиться по вашей реальности
по вашей памяти
выравнивая границы
вызывая дежавю
навязывая ощущения, как будто это всегда присутствовало в вашей жизни
здесь
у самой черты подсознания.
Безболезненная дефлорация вашего мира чужим…

Ты не бойся, все еще будет

Твоя память простит и забудет

Ее непослушные руки

После долгой холодной разлуки

Твою нежность однажды разбудит

Новое  юное тело…

Той, что  не видит, но верит…

Той, что  не плавит, но греет

Той, что не лжет и не судит

И так непосредственно любит,

Как будто не знает сомненья

Как будто не помнит измены

Как будто любовь твоя  вечна.

И в этом движеньи беспечном

Ты станешь добрей и послушней

Ты станешь спокойней и глубже

И старой болезнью не будешь

Искать для себя приключенья

Привыкнешь вставать спозаранку,

Готовить борщи да салаты

И брать, не снимая халата

Ее между грязной посудой

Лечить малышей от простуды

На лето возить за границу

Писать золотые страницы

Простой человеческой жизни

Что-то не так с моей постелью. Из воздушной и уютной колыбели, как-то незаметно, она превратилась в простую «опору». Где мои глубокие и вязкие сны, оставляющие после себя замысловатые рисунки на горячей коже и полусползшие хлопковые носки? Где мои сны, после которых полдень, сквозящий в приоткрытые ставни долго и с переменным успехом пытается выдернуть меня из дремотного облака.
Стал обыденным солнечный свет, разложивший на одеялах качающиеся трафареты деревьев и смешные вороны, ладными тушками падающие на карниз не вызывают улыбки.
Завтра, субботним вечером, часов в десять, устрою с ней свидание. С моей постелью.
Буду долго купаться в горячей ванной с облаками пены, а после одену чистую длинную футболку, и отправлюсь в кровать, схватив по дороге интересную книжку. Взобью подушки и закопаюсь в них поудобнее, буду глубоко вдыхать их свежевыглаженный запах с тонкими нотками розового кондиционера и гладить ступнями ног гладкие скользящие простыни. И усну прямо так, с книжкой в руках и включенным светом ночника. Настенька потом его выключит.

За окном тонким прохудившимся полотном стоял дождь. Еще не стемнело, чтобы мрак обернул его покровом таинственности и сделал погромче смычковые. Вторая половина позднеосеннего дня. На сером фасаде города весит дождь. Унылые сгорбленные силуэты плывут по лужам, едва касаясь земли и тянут за собой шлейф простуды и бесцветных мыслей. Он, сощурив глаза и откинувшись головой на спинку кресла, сидел напротив большого окна и предчувствовал. Самое увлекательное занятие для него с недавних пор – предчувствие. А предчувствовал он глинтвейны с цукатами, которые на какое-то время, стремящееся к вечности, сделают его осень глубокой и чувственной, на зависть заоконным силуэтам.....